Двенадцатый час смены начался с бабы Зины.
Баба Зина вызывала скорую по вторникам. У неё было давление, одиночество и телевизор — в перечисленном порядке. Мы с Санькой знали её холодильник лучше собственного: справа валокордин, слева банка огурцов «для докторов».
— Надюш, — сказала баба Зина, пока я накачивала манжету, — а чего ж ты незамужняя такая ходишь? Двадцать девять лет девке.
— Замужем я, баба Зин. За графиком. Сутки через двое, любовь до гроба.
— Тьфу на тебя. Вот помяни моё слово: судьба — она как гипертонический криз. Подкрадывается, когда не ждёшь.
Забегая вперёд: баба Зина как в воду глядела. Я бы даже сказала — как в омут.
Вызов на трассу прилетел в 23:47. ДТП, двое пострадавших, встречка. Санёк гнал, дворники не справлялись с ливнем, я на заднем сиденье пересчитывала укладку и думала о том, что после смены надо купить кошачий корм, хотя кошки у меня нет, но соседский Мурзик считает иначе.
Мы почти доехали.
Фуру на мокрой дороге повело на встречную за секунду. Я помню визг тормозов, помню, как Санёк выкрутил руль — молодец, Санёк, вытянул, машина только чиркнула бортом и пошла юзом к отбойнику, — помню, как меня оторвало от сиденья, потому что я, тридцатилетний почти человек с медицинским образованием, тянулась в этот момент за укатившейся ампулой и не держалась за поручень.
«Не пристёгнута, — успела подумать я с профессиональной досадой. — Позорище. В отчёте же напишут».
Дальше был потолок, который оказался полом, короткая яркая боль — и тишина.
В тишине было светло и пахло почему-то ландышами. Я стояла в белом коридоре — стояла, заметьте, на своих ногах, что после такого кульбита само по себе диагноз, — а вокруг плыл туман, и в тумане кто-то бубнил. Голос был мужской, глубокий, усталый и раздражённый, как у хирурга на четвёртой операции подряд:
