Моя Вампирская Жизнь. Том 1

Есть три вещи, которые бармен узнаёт о человеке раньше его психотерапевта: сколько он готов врать, кого он на самом деле любит и как звучит его настоящий голос — тот, который вылезает после четвёртой рюмки. За шесть лет за стойкой я выучила и четвёртую вещь: по-настоящему страшные люди не пьют вовсе.

Но об этом позже.

Октябрь в Петербурге пахнет мокрой шерстью, окурками и несбывшимся. К пятнице этот запах настаивается, как дешёвый коньяк, стекает по Лиговскому вниз и скапливается в подвалах. В одном из таких подвалов — между круглосуточной шавермой и нотариальной конторой, тремя ступенями ниже уровня городской суеты — располагался бар «Цоколь». А в «Цоколе» располагалась я.

Меня зовут Женя. В ту ночь мне было двадцать шесть, и я ещё не знала, что слово «было» скоро подойдёт ко мне ближе, чем хотелось бы.

«Цоколь» был маленький и честный: низкие кирпичные своды, из которых при желании можно выковырять историю города, десять посадочных мест у стойки, четыре стола, вечно подмигивающая вывеска и зеркало у меня за спиной — мутное, помнившее ещё девяностые. Хозяин, Ашот Суренович, называл всё это «камерностью». Пожарная инспекция называла иначе, но с инспекцией Ашот Суренович тоже умел разговаривать камерно.

Смена была двойная. Лерка, моя сменщица, утром прислала голосовое: температура тридцать восемь, голос бодрый, на фоне отчётливо разговаривал навигатор. Подозреваю, что температура была у билетов на концерт. Я не злилась. За двойную платили полтора, а мне были нужны любые полтора: мама лежала в кардиологии в Гатчине, и счёт за следующий курс висел надо мной, как сосулька в марте, — все знают, что упадёт, вопрос только кому на голову. Банк писал мне чаще, чем все бывшие, вместе взятые, и, в отличие от бывших, чувства его были серьёзны и оформлены документально.