Гул-Гул-Гул

Если ехать вдоль побережья на север, туда, где асфальт постепенно теряет уверенность в себе и превращается в две колеи с травой посередине, рано или поздно упрёшься в знак. Знак когда-то был жёлтым. Теперь он цвета старого зуба, и на нём написано: «СОЛЯНОЙ МЫС. Нас. — 2 100 чел.». Кто-то давно исправил маркером двойку на единицу, а потом зачеркнул и её. Считать население Соляного Мыса — занятие для оптимистов.

Город стоит на длинном каменном пальце, вытянутом в море. С трёх сторон — вода, с четвёртой — болота и лес, в котором даже днём пахнет вечером. Над всем этим почти круглый год висит туман. Не тот романтичный туман с открыток, а плотный, солоноватый, липнущий к лицу, будто кто-то дышит тебе в затылок мокрым ртом. Старики говорят, туман приходит с моря. Ника Оболонь знала, что старики врут. Туман приходил не с моря.

Он приходил снизу.

Но об этом чуть позже.

Ника шла по улице Рыбацкой, засунув руки в карманы школьной куртки, и слушала, как под её кедами хрустит соль. Соль здесь была везде. Ею просаливали воздух, ею разъедало краску на домах, ею скрипели дверные петли и стариковские колени. Её родная бабка, Гелена Оболонь, говорила, что соль — это первое лекарство от нечисти и последнее лекарство от людей. Ника в детстве думала, что это красивые слова. Потом узнала, что бабка имела в виду совершенно буквально.

Семья Оболонь жила в Соляном Мысе дольше, чем сам город помнил себя городом. Оболони были узловязами. Так это называлось — не «экстрасенсы», не «ведьмы», не «целители». Узловязы. Люди, которые умеют завязать беду в узел и утопить в море, чтобы не мешала жить. Люди, которые слышат, когда в стене что-то плачет, и знают, каким именно словом это заткнуть.