В моём мире рабства не было уже полтора века. Этому миру про это никто не сказал.
Я узнала об этом на двенадцатый день пути, на Сером Тракте, когда мимо нас, скрипя осями, протащился обоз — четыре телеги под серым полотном, а за ними, прикованные цепью к заднему борту последней, шли люди. Восемь человек. Босые, в лохмотьях, с пустыми лицами. И на шее у каждого — тонкий стальной обруч, на котором тускло, изнутри металла, светилась бледно-серая руна.
Я знала, что значит эта руна. Мне рассказал Каэл ещё на третий день, когда я впервые увидела такой ошейник на придорожной заставе. «Печать Послушания, — сказал он тогда, не глядя на меня. — Система ставит её призванным, которые согласились. Или которых заставили. Она держит человека в узде: запрещает поднять руку на хозяина, глушит рост, наказывает болью за непослушание. Хозяин говорит „стой“ — призванный стоит. Хозяин говорит „умри“ — призванный умирает. И ничего с этим не сделать».
«Сколько таких?» — спросила я тогда.
«Все, — ответил Каэл. — Все призванные в Аэртане ходят в ошейнике».
Я смотрела вслед обозу, и внутри поднималось знакомое — холодное, ясное, рабочее. Восемь человек. Кто-то из них неделю назад жил обычной жизнью в каком-то своём мире, ходил на работу, варил кофе, ругался с соседом из-за парковки. А теперь шёл босиком по чужой дороге с железом на горле, и руна на этом железе светилась тихо, как лампочка в режиме ожидания.
— Не смотри, — тихо сказал Каэл, поравнявшись со мной. Он шёл, как всегда, чуть впереди, читая дорогу — потёртая кожаная куртка, лук за спиной, ленивая походка человека, которому всё на свете давно знакомо. Но я уже научилась слышать в его голосе то, что он прятал. Сейчас он прятал то же, что и я. — Их не освободить, Ника. Печать снимает только тот, кто её поставил, — хозяин. Или смерть. Полезешь к обозу — нас всех порубят раньше, чем ты дотянешься до первого замка. И этим восьмерым ты не поможешь, только себя положишь.
