Нулевой 2: Повесть Бессонной

Темнота не имела дна, и она лежала в ней дольше, чем стоят горы.

Время в гробнице не двигалось — оно осело, как пыль, толстым ровным слоем на всём: на каменной крышке саркофага, на истлевших знамёнах, на костях тех, кого положили сюда сторожить её сон. Если это можно было звать сном. Она не спала — Бессонные не спят, в этом весь их горький дар и вся их кара. Она просто лежала в холоде и темноте, в плену древних печатей, и считала.

Сначала она считала зимы — по тому, как промерзал и оттаивал камень над головой. Потом сбилась. Потом считала падения капель с далёкого свода — кап, кап, кап, медленно, как сочится само время. Потом перестала и это. Считать было нечего. Мир наверху забыл её. Те, кто её запечатал, давно обратились в прах — она чувствовала, как гаснут одна за другой нити их жизней там, в вышине, в тепле, где она больше никогда не будет. Их дети забыли. Дети их детей не знали даже имени той, что лежит под их ногами.

И хорошо, думала она в темноте, с той холодной, отточенной за века насмешкой, что заменяла ей всё прочее. Пусть забудут. Тёплые всегда забывают. В этом их природа — короткая, жадная, суетливая. Они вспыхивают, лопочут о любви и доблести, плодятся, стареют и гаснут, не успев толком понять, ради чего горели. А она остаётся. Она всех их пережила. Она переживёт и тех, кто придёт после.

Это была не гордость. Гордость — чувство тёплых. Это была просто правда, ровная и холодная, как камень саркофага.

Её звали — когда у неё ещё было кому называть себя — Хравнхильд. Дочь древнего рода, из тех, кто в страшный век, когда Спящий под миром впервые потянулся в сны живых, сделал выбор, которого тёплым не понять. Когда Долгая Ночь шла отнять всё тепло мира и уложить его в вечный сон, нашлись те, кто склонился и принял сон с благодарностью, — она презирала их и тогда, и теперь. И нашлись те, кто сказал: нет. Кто отказался быть взятым. Кто, чтобы Долгая Ночь никогда, ни за что не смогла их усыпить, отдал самое тёплое в себе — живую кровь, бьющееся сердце, ласку солнца на коже, — и взамен получил холод, что не кончается, и бодрствование, что не знает покоя, и голод, что не утолить ничем, кроме чужого тепла.